‹ Назад

НА ВОСТОК

Как известно, первые годы заселения Дальнего Востока русскими людьми были чрезвычайно сложными. Для уяснения реальной картины достаточно прочитать знаменитую книгу Н.М. Пржевальского, в которой описаны его наблюдения в Уссурийском крае в 1868-1869 годах. Несмотря на то, что военные и казаки проявляли на новых местах настоящий героизм, успехи в целом были невелики. Непривычная природа, климат, необходимость бороться с наводнениями и тайгой, наконец, гнус и тигры – всё это настолько мешало обустраиваться, что гордиться явно было нечем. Немногочисленные военные посты и казачьи станицы, конечно, полноценным освоением новоприобретённого края считаться не могли.   

По большому счёту не изменило ситуации и начавшееся медленное движение переселенцев из центральных районов России на восток. Как известно, тогда крестьяне добирались своим ходом, то есть на телегах, чаще всего запряжённых быками, а то и пешком, на своих двоих. По имевшимся стандартам такой путь укладывался в два года, с зимовкой в Сибири… Часто переселенцы прибывали на место буквально раздетыми  и разутыми, с минимумом скарба, пытаясь обзавестись всем на месте. При этом информация о будущих местах поселений была весьма слабой: на Дальнем Востоке им обещали виноград, розы и два урожая в год, но переселенцы порой везли с собой камни для засолки капусты, полагая, что их здесь нет…  

В июле 1882 года Владивостоке было организовано Переселенческое управление, заведовать которым был назначен 45-летний Ф.Ф. Буссе. Дальний Восток он знал: с 1862 по 1868 год служил в Приамурье, участвовал в «манзовской войне», бывал и во Владивостоке. Ещё в 1869 году, раньше издания книги Н.М. Пржевальского, им была опубликована работа «Очерк условий земледелия в Амурском крае», в которой затрагивались и переселенческие проблемы. Перед назначением Ф.Ф. Буссе два года работал в Санкт-Петербурге над проектом положения о переселении крестьян в Южно-Уссурийский край. В этом документе была обоснована целесообразность доставки их морским путем, через Индийский океан. 
Так что поистине массовое переселение русских и украинцев на Дальний Восток началось в 1883 году, с организацией регулярных рейсов пароходов Добровольного флота из Одессы во Владивосток. Сам Ф.Ф. Буссе вместе с первыми 17 ходоками из Черниговской губернии прибыл во Владивосток 24 октября 1882 года. Он тут же отправил ходоков (это были как бы разведчики будущей партии переселенцев) на выбор мест для поселения, а сам занялся хозяйственными делами – в частьности, постройкой переселенческих бараков на Эгершельде. 4 марта 1883 года из Одессы вышел пароход «Россия», на борту которого было 794 человека; 10 марта – «Санкт-Петербург», затем «Кострома». «Россия» прибыла во Владивосток 13 апреля. Процесс пошёл…

Летом 1883 года газета «Владивосток», описывая жизнь первых переселенцев, сообщала: «Из 16 бараков, построенных прошлой осенью и зимой и сданных переселенческому управлению в начале апреля с.г., заняты прибывшими на «России» всего 6. Построены бараки из теса с тесовой же крышей. Длина барака около 20 саженей. В каждом по две печи на концах. Было бы более удобно печи поставить несколько к середине, так как они нагревали бы помещение лучше, а теперь тепло пропадает. Неудобство это остается на совести строителей бараков, и надо жалеть, что они не обратили на это внимания… Не мешало бы, кроме того, покрыть крыши толем. Хотя большой течи еще не было, но на будущее время она, конечно, должна быть при здешних климатических условиях». 

Далее отмечалось, что имелся «недостаток ведер для воды» и другие бытовые неурядицы, но при этом «общее желание всех переселенцев – поскорее выбраться на место и заняться хозяйством». К сожалению, сразу этого сделать не удалось, так как среди переселенцев вспыхнула эпидемия оспы, и их пришлось задержать на карантине. Тем не менее к концу 1883 года в Южно-Уссурийском крае насчитывалось уже 12 новых поселений. «Водворение на местах», как тогда говорили, шло достаточно успешно – особенно если судить по отчётам переселенческого управления. Если же почитать прессу того периода, то картина выясняется далеко не идеальная. Даже сам путь по морским просторам, в тесноте и духоте, при качке, был весьма нелёгким. 

В июне 1899 года газета «Восточный Вестник» рисовала такую картину: «На пароходе Русского общества пароходства и торговли «Одесса» прибыли в Южно-Уссурийский край переселенцы в количестве 1771 чел., выходцы из Полтавской губ. Трюмы парохода битком были набиты этим живым грузом и, вследствие такой скученности, между детьми развилась огромная смертность: за 40-дневный переход из порта Одессы умерли 65 детей. Это страшно много. Одной корью переболело 275 детей, от осложнений которой погибло 45 детей. Было 9 случаев дифтерита, от которого умерло четверо. 25 детей погибли от истощения, один от дизентерии. Несколько детей задохнулось вследствие огромного накопления угольной кислоты в трюмах и лазарете... Несмотря на все заявления и просьбы переселенческого врача, администрация парохода оставалась все время равнодушной и безучастной: зачем тревожить себя, смущать свой покой!.. Это ужасный опыт, за который платят невинные дети! Хорошо, если он будет последний». 

В ноябре 1883 года столичная газета «Новое Время» так писала о переселенческом управлении во Владивостоке: «Компетентные лица больше озабочены чисто кабинетной канцелярской работой, вроде составления правильных отчетностей, чем действительным наблюдением за хорошим размещением и бытом переселившихся крестьян. Это тем более странно, что внешняя заботливость о переселенцах все-таки существует: они не предоставляются вполне на произвол судьбы, а по прибытии во Владивосток разделяются по назначенным местностям. Но там уже, по местностям, и начинаются злоключения, вероятно, за неимением правильных и подробных карт у распорядителей колонизации…»
Примерно о том же сообщала газета «Владивосток» в мае 1885 года: «Вот уже третью весну являются к нам пароходы с переселенцами; тысячи людей показываются временно в Владивостоке и потом исчезают куда-то, оставив за собой только пометку в списках переселенческого управления, вроде того, что Семен Кулеш 33 лет, в деревню Унаши. Потом все тихо и, разумеется, благополучно: жалоб не слышно, деньги расходуются, материал выдается… Проходит год – благополучие становится еще очевиднее и новых переселенцев подбавляется в усиленном количестве… Но как чувствуют себя все эти Кулеши, которые молчаливо и послушно красуются в списках?.. Мы же с своей стороны можем прибавить, что Кулеша в Унашах теперь не находится, а проживает он примерно где-нибудь в Новоселице… Бродит таким образом народ, отыскивая место, где бы действительно можно было «сесть», не соображая даже, что этим портятся все списки. Так чуть ли не целые селения передвинулись…» 

Подобными миграциями был охвачен весь край. Через три года, в июне 1888-го, тот же «Владивосток» сообщал из Анучино: «С весною нынешнего года через наше урочище потянулись на вновь избранное на Даубихэ место жители деревни Осиновки (лежавшей в 20 верстах к северо-востоку от с. Дубинского, по дороге на Анучино). Новое место избрано осиновцами верстах в 6 ниже места некогда бывшей телеграфной станции Шкляевой, почти на той же низине, где года 3 назад залило новых переселенцев, после чего эти последние переселились на другое место. Но разливы не смущают осиновцев... Название деревни будет Петропавловка или Осиновка, точно еще неизвестно… Едва осиновцы успели перебраться на новое место, еще и домов не срубили, как их посетила чума рогатого скота. Об этом объявлено официально у нас в Анучино. Уже пало более 10 голов скота. Замечательно, что между осиновцами произошел раскол. Две семьи совсем не пожелали ехать на новое место на Даубихэ, а несколько семейств прибыли туда, но спустя короткое время им не понравилась жизнь там и они хотят выехать в Красный Яр… В старой дер. Осиновке теперь поселилась часть жителей дер. Кремовой и вновь прибывшие в этом году переселенцы из Полтавской губернии…» 

Понятно, что подобные переселения, в большинстве случаев самовольные, действительно «портили статистику». В основном миграции были вызваны отсутствием подробных планов местности и разграничения земель; однако были подмечены и другие особенности, скорее психологические.  

В газете «Владивосток» в январе 1888 года очевидец так увидел жизнь переселенцев деревни Ивановки (в 50 верстах от селения Никольского), проживших на этом месте 5 лет: «Бедность большинства их поражает даже привычный глаз. С мокрыми внутри стенами, холодная, грязная изба, полуодетые в дырявые рубашонки босые подростки, бледные, истощенные, полуголодные, ходят в дырявых с заплатами пеленах, которые нельзя назвать платьем – все это вместе производит удручающее впечатление, которое болью в сердце отзывается... До этого я не хотел верить, чтобы переселенцы были ленивы до крайности; но теперь отчасти склоняюсь к этому. Говорю отчасти, потому что чем больше всматриваешься в этот неповторимый, неуклюжий, тупой тип переселенца, тем больше кажется, что это не столько ленивый, сколько апатичный, забитый, придавленный, у которого желание и воля только в том, чтобы быть кое-как одетым, полуголодным, а если есть что пропить, то он вполне счастлив». 

Наверное, именно подобные бедняки ввели в оборот известное в те времена выражение: «На Дальнем Востоке птицы без голоса, цветы без запаха и женщины без любви». Конечно, контраст с Европейской Россией был разительным, и не только в природе и погоде. Несмотря на все привилегии, даваемые переселенцам, их положение во многом зависело от случая; так, неожиданное летнее наводнение (чего они даже ожидать не могли) или налёт хунхузов (местных китайских бандитов) мог лишить этих людей буквально всего. И порой приходилось снова и снова начинать жизнь с нуля… 

Картины, открывающиеся очевидцам в местах новых поселений, были настолько противоположными, что казалось, будто речь идёт о разных нациях. Если в одном случае немногочисленные путешественники видели нищету и грязь, то в другом существование на новом месте было вполне благополучным. Наверное, можно сделать вывод: многое зависело от самих людей, их желания и упорства, их силы воли. Вот, например, как описывал Владимир Арсеньев то, что он увидел в 1906 году в районе залива Ольги во время экспедиции. 

«Деревня Пермская – старинная, относится к первоначальным поселениями русских людей в Уссурийском крае… Эта деревня положительно может служить примером и образчиком для всех крестьян. В нравственном отношении – это всё люди очень религиозные, сами они в Ольге построили церковь и добровольно, доброхотно поддерживают благосостояние церкви. Затем в деревне они выстроили школу, наняли учителя и всячески стараются дать образование своим детям. В каждой избе не только у ребятишек, но и у взрослой молодежи – книги вроде популярной географии, хрестоматии. Все они почти грамотные, достаточно начитаны и развиты, вместе с тем они интересуются техникой, применяя тотчас же у себя все, что можно из открытий в этом отношении, интересуются минералогией и даже ботаникой. Кабака у них нет и пьянства не бывает. Они стыдят и преследуют того, кто позволит из них ругаться площадною бранью». 

А для контраста – такие впечатления из газеты «Дальний Восток» 1908 года. «Село Новонежино. Великолепная местность нашего селения, расположенного по Сучанской ж.д. ветке, очаровывает всякого вновь приезжего, но переселенцы-малороссы, поселившиеся здесь уже 20-25 лет тому назад, относятся индифферентно к красе природы, елико возможно стараются умалить то, что так щедро отпущено природой. Роскошная роща, окружающая село, наполнена целыми стадами свиней, волов, и год от году превращается в кустарник. Рощу истребляют и сами обыватели селения, изленившиеся до того, что считают для себя за большой труд поехать в лес, находящийся в трех-четырех верстах, за дровами, а рубят себе топливо в той же роще. Наши обыватели, по большей части, все достаточно богаты, но, несмотря на денежные свои средства, живут до того грязно, что во всем селении заезжий не найдет дома, где бы мог спросить себе самовар. Всех домохозяев насчитывается не свыше сотни, причем из ста дворов в десяти имеются бакалейно-мануфактурные лавки и, кроме того, общественный кабак, торгующий очень бойко». 

Хотя переселенческое управление должно было построить дороги, прежде чем «водворить» людей, поддержание путей сообщения в исправности ложилось на самих жителей селений. Особенно страдали отдалённые таёжные районы; впрочем, в Южно-Уссурийском крае таковыми было большинство – кроме тех, что тяготели к «чугунке». В марте 1896 года газета «Владивосток» сообщала: 

«Переселенческому управлению не мешало бы ведать, что, по малочисленности здешних переселенцев, на них непосильным бременем ложится исправление и содержание дороги из Анучино в с. Никольское на протяжении 106 верст, обращенной теперь в почтовый тракт с дорогими гатями и мостами, из которых мост через р. Лефу – более 30 саж. длины. А после наводнения прошлого года, разорившего край, размывшего дорогу и посносившего гати и мосты, дорога эта является уже не бременем, а невыносимым гнетом для переселенцев. Да и дорогу эту, и мосты не исправлять приходится теперь, а снова строить, хорошо и капитально, на что у крестьян сил вовсе нет. А дорога и мосты, сделанные как попало, нищенскими средствами разоренного, полуголодного, эксплуатируемого кулаками населения, в лучшем случае окажется такою дорогою, которую придется исправлять после каждого хорошего дождя, и это исправление будет постоянным бедствием на многие годы, пока не найдется добрый человек, который заступится и похлопочет о переселенцах». 
Общий объём переселения (если считать по душам, как тогда было принято) год от году нарастал, однако проблемы оставались прежними. Так, в мае 1885 года газета «Владивосток» сообщала, что партии переселенцев «уже немало времени расхаживают с целью отыскать себе место, где бы поселиться. При этом они жалуются, что никто не хочет сопровождать их, чтобы указать, – где затопляет водою и где нет; а также – какие места свободны и какие уже заняты другими, пришедшими прежде ходоками». Дело доходило до анекдотов, об одном из которых сообщала хабаровская газета «Приамурье» в 1909 году. 

«Среди поселков нашего края есть особый тип – «самовольщики» называют они себя – мы же предложили бы более точное, подходящее название: отверженные. Поселки эти выросли из тех неочередных «ходоков», которых ежегодно сотнями гонит нужда из России, вопреки порядку и распланировке г.г. земских начальников. 
– Продали свои пожитки, попрощались с родною деревней, да и пошли, – отвечают, обыкновенно, «самовольщики». – Земский не пускал, говорил: череду ждите, иначе землю не дадут, а уж какой тут «черед», когда ребятишки с голоду пухнуть стали. Хуже не будет – найдём где-нибудь землицу. 

 Верстах в 28-ми от ст. Угловой по дороге из д. Угольная к Майхэ три года тому назад шла партия таких переселенцев. Отошли верст шесть от Кролевца и стали табором на склоне сопки, заросшей непроходимым дремучим лесом. «Сами не знаем, как это вышло: должно, устали сильно», – говорили после мужички, – «но только дальше не пошли: тайга так тайга – Бог даст справиться и с ней», – и, действительно, справились. 

Через полгода–год на сопке вырос ряд домишек, и в округе стали поговаривать, что объявилась новая деревня Суражеевка. Услыхала, наконец, о том и власть предержащая, приехала и заявила мужичкам: 
– Здесь вам быть не полагается, уходите подобру-поздорову, а то солдат пришлю. 

Куда мужички пойдут? Сидят и ждут. Пришли солдаты, а суражеевцы их, точно родных, встретили: «Так и так, дескать, пожалуйте, рады вам: не воры мы, не бунтовщики какие, а попросту людям есть нечего, и они помирать собрались. Гоните, что ж, все равно умирать-то». Вынесли свои пожитки на улицу, сели и ждут. Солдаты поглядели, поглядели, да и повернули обратно». 

Не менее анекдотичный случай был описан в той же газете в том же 1909 году. Вот текст статьи: «Мировому судье понадобилось зачем-то узнать, где находится селение Тележный Ключ. Пошли поиски. Обратились в Южно-Уссурийское уездное полицейское управление, которое обратилось в переселенческое управление с запросом, где находится сел. Тележный Ключ, на что получена от заведывающего переселенческим делом в Приморской области бумажка следующего содержания: «Селение Тележный Ключ, вероятно, не существует, а где находится урочище с таким названием – переселенческой организации неизвестно, полагаю, что можно получить сведения от участковых лесничих». Обратились к участковым лесничим – они сказали, что такого урочища не имеется. Куда делось селение Тележный Ключ – неизвестно, а говорят, что такое существует. А может быть, селение «Т.К.» ждало-ждало помощи извне да и переселилось «скопом» в тот мир, где нет ни печали, ни воздыханий». 

Так и осталось неясным, было ли такое селение вообще и куда оно делось… Но почему-то кажется, что всем скопом искали несуществующее место. Скорее всего, никакого Тележного Ключа и не было никогда; имелся в виду Таёжный Ключ – вполне можно перепутать при написании. А вот Таёжных Ключей в Приморье полно. Но эта история так и осталась невыясненной…

Порой не в лучшем положении оказывались и те, кого переселяли (вербовали, как позже стали говорить) на восток империи не на землю, а для разного рода работ. В 1904 году газета «Владивосток» так описывала станцию Фанза «новостроящейся Сучанской каменноугольной железной дороги»:

«Станция образовалась в дикой тайге, от которой ближайшим пунктом, отстоящим на расстоянии 25 верст, является с. Бровничи. Пока этот железнодорожный этап состоит из четырех бараков, сбитых на скорую руку. Каждую ночь сквозь тонкие досчатые стены бараков слышится рев собирающихся на зимовку медведей и характерное хрюканье кабанов; по временам покой уставших тружеников, заселяющих станцию, нарушает ужасный рев голодного тигра.

Среди таковой обстановки приходится жить людям, которых уверяли, что в окрестностях Владивостока дико растет виноград, из которого давят вино, не хуже марсалы или лиссабонского, любимейших вин мастеровых Европейской России. Конечно, мастеровыми была продана зимняя одежда, между тем климатические условия края оказались не столь милостивыми, как уверяло начальство, и в результате большинство рабочих обморозилось или простудилось.

Вообще все рабочие разбегаются, настолько обещания подрядчика не соответствуют с действительностью; как плата, так и жизненные условия, в какие поставлены рабочие, далеко не оправдали их надежд. Дороговизна всех жизненных продуктов, необычайная для местных жителей, приезжим из европейской России и Сибири рабочим кажется еще более необычайной. Недорого продается одно лишь мясо диких кабанов, изюбра, козуль и медведей, которых весьма много промышляют крестьяне-охотники и солдаты охотничьих команд».

Вот в таких, порой буквально «робинзоновских» условиях крепчала самая восточная окраина России, обустраивалась руками тысяч переселенцев, возделывавших новые земли, и трудом рабочих и ремесленников, строивших здания, причалы, корабли. Несмотря на все трудности… 

Иван Егорчев, действительный член Общества изучения Амурского края.  

По материалам газет из архива ОИАК.